Гармония жизни во всех ее проявлениях связано у Заболоцкого с понятием хора; в поэме "Лодейников" это смысловое соотношение выражено наиболее отчетливо:

	Разрозненного мира элементы
	Теперь слились в один согласный хор,
	Как будто, пробуя лесные инструменты,
	Вступал в природу новый дирижер.
			(I, 171)

Ту же поэтическую мысль мы находим в стихотворении "Воздушное путешествие".

	Я к музыке винтов прислушивался, я
	Согласный хор винтов распределял на части,
	Я изучал их песнь, я понимал их страсти,
	Я сам изнемогал от счастья бытия.
			(I, 205)

Жизнь в поэзии зрелого Заболоцкого распространяется в пространстве и времени на все предметы и явления, приобретая качество бессмертия. Ключевой для всего творчества позднего периода является строчка: "И все существованья, все народы // нетленное хранили бытие" (I, 181). Даже диалектика взаимоотношений жизни и смерти приобретает особый характер: смерть как временное, преходящее явление лишь глубже раскрывает жизнь. "Чтоб кровь моя остынуть не успела, // Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел // Я отделил от собственного тела!" – пишет Заболоцкий.

Итак, тотальности смерти в "Столбцах" противостоит тотальность жизни и бессмертия в позднем периоде творчества поэта. Безумию же противостоит разум. Даже природа наделяется способностью мыслить ("бездонная чаша прозрачной воды // Сияла и мыслила мыслью отдельной"), а уж человек у позднего Заболоцкого – это мудрец и педагог природы: "Мы, люди, - хозяева этого мира, // Его мудрецы и его педагоги" (I, 201). В этих строчках из стихотворения Н. Заболоцкого "Читайте, деревья, стихи Гезиода" на первый план выходят представления поэта об "ученичестве мира природы", о ее приобщении к ценностям человеческого существования, и прежде всего к такой ценности, которой является разум:

	От моря до моря, от края до края
	Мы учим и пестуем младшего брата,
	И бабочки, в солнечном свете играя, 
	Садятся на лысое темя Сократа.
			(I, 201)

Этот комплекс представлений постоянно всплывает и в других стихах Заболоцкого. В стихотворении "Все, что было в душе" мы читаем:

	И цветок с удивленьем смотрел на свое отраженье,
	И как будто пытался чужую премудрость понять,
	Трепетала в листах непривычное мысли движенье,
	То усилие воли, которое не передать.
			(I, 180)

Два основных начала бытия – жизнь и разум. Взаимодействие этих начал мы находим в самых разных стихах Н. Заболоцкого. Попытаемся с этой точки зрения проанализировать стихотворение "На рейде".

	Был поздний вечер. На террасах
	Горы, сползающей на дно,
	Дремал поселок, опоясав
	Лазурной бухточки пятно.

	Туманным кругом акварели
	Лежала в облаке луна,
	И звезды еле-еле тлели,
	И еле двигалась волна.

	Под равномерный шум прибоя
	Качались в бухте корабли.
	И вдруг утробным воем воя,
	Все море вспыхнуло вдали.

	И в ослепительном сплетенье
	Огней, пронзивших небосвод,
	Гигантский лебедь, белый гений,
	На рейде встал электроход.

	Он встал над бездной вертикальной
	В тройном созвучии октав,
	Обрывки бури музыкальной
	Из окон щедро раскидав.

	Он весь дрожал от этой бури,
	Он с морем был в одном ключе,
	Но тяготел к архитектуре, 
	Подняв антенну на плече.

	Он в море был явленьем смысла,
	Где электричество и звук,
	Как равнозначащие числа,
	Перед мною предстали вдруг.
			(I, 241)

Попытаемся рассмотреть законы смыслового разворачивания текста, но не со стороны идейно-тематической, а с точки зрения мироощущения Н. Заболоцкого. Первые две строфы и две строки третьей содержат в своем составе мотивы, соотнесенные с отсутствием жизненного начала: здесь и угасание звука и движения, и сон, и угасание света. Но вот происходит некий смысловой взрыв: равномерный шум меняется на "утробный вой", на смену "еле-еле тлеющим" звездам приходит "ослепительное сплетенье огней". Таким образом, затухание жизненного начала сменяется, напротив, интенсивным проявлением жизни. Это изменение связано с появлением нового "героя" стихотворения: "Гигантский лебедь, белый гений, // На рейде встал электроход". Чрезвычайно интересно здесь метафорическое определение электрохода – белый гений". Таким образом в текст (смысловое разворачивание которого было подчинено соотношению двух начал – жизни и смерти) вводится слово, отсылающее нас к категории разума (ср. со строчкой последней строфы: "Он в море был явленьем смысла). Но "белый гений" награждается также и другим атрибутом - музыкой: "Он встал над бездной вертикальной // В тройном созвучии октав, // Обрывки бури музыкальной // Из окон щедро раскидав". Таким образом, слова, обозначающие громкий звук, выполняют в этом стихотворении двойную функцию: с одной стороны, они связаны с проявлением интенсивного жизненного начала (этим признаком наделяется и "утробно воющее" море, и электроход), и в то же время слово "вой" явно несет смысловую нагрузку безумного, лишенного разумного начала мира (не случайно поэтому эпитет "утробный"). Ключом для понимания этих разнонаправленных начал является строфа:

	Он весь дрожал от этой бури, 
	Он с морем был в одном ключе,
	Но тяготел к архитектуре, 
	Подняв антенну на плече.

Архитектурная лексика, обильно представленная в творчестве позднего Заболоцкого, связана с представлениями о разумном и гармоничном устройстве мира. Мы видим, что сюжетно-смысловое разворачивание текста подчинено логике мироощущения поэта. Заключительная строфа стихотворения подтверждает эту мысль: тяготение жизненных явлений к полюсу разума и гармонии выражено метафорически емко и глубоко:

	Он в море был явленьем смысла,
	Где электричество и звук,
	Как равнозначащие числа,
	Перед мной предстали вдруг.

Именно этот комплекс представлений становится одним из ведущих сюжетно-тематических узлов многих стихотворений Заболоцкого, начиная с 30-х годов и на протяжении всего зрелого творчества поэта. Характерно, что представления о разумном устройстве мира имеют целый ряд устойчивых атрибутов, лежащих в сфере "технических реалий". "Пенье труб, и зарево плотины, // И налитые током провода" – это своеобразные эмблемы, символы нового мироустройства. Поэтому у Заболоцкого возникает весьма необычный образ Музы:

	Опустись, моя муза, в глубокий тоннель!
	Ты – подружка гидравлики, сверстница тока.
	Пред тобой в глубине иверийских земель
	Зажигается новое солнце Востока.
		(I, 207)