В черновых набросках плана истории русской литературы, датируемых 1835 годом, Пушкин проницательно заметил: "Пётр создал войско, флот, науки, законы, но не мог создать словесности, которая рождается сама собою, от своих собственных начал".

Поразительно ёмкое умозаключение: другая реальность не зависит от воли сильных мира сего, от их властных целеустановок, от самых что ни на есть жёстких и дерзких преобразовательных инициатив.

Поэзия "рождается сама собою". Включенная в общее течение исторической жизни, она своевольно распоряжается своей судьбой, преодолевая "несвободу" социальных отношений.

Всему виной "собственные начала" словесности. В содружестве со многими гуманитарными науками их разгадывает литературоведение.

И никогда мы, видимо, не придём к успокоительной и безусловной ясности относительно уразумения означенных "собственных начал". Никогда. В этом пессимистическом по видимости утверждении нет и грана отчаяния, но есть трезвое признание природы другой реальности – поэзии.

Потребность в сочинении, в новых формах создания и пересоздания бесчисленного множества разных "других реальностей" неистребима, потому что неистребим инстинкт самоосуществления и самосохранения человека и человечества.

Каждое произведение искусства, большое иль малое по объёму, по диапазону звучания, по самым разным параметрам, если человек его создаёт или воспринимает (т.е. пересоздаёт в процессе рецепции), позволяет продлевать земное бытие.

Я погружаюсь в художественный текст (любого достоинства), и приключается одно из чудес этого света: текст проникает в меня, невольно отражаясь на внутреннем экране моей фантазии.

Я переселяюсь в иную, другую реальность и начинаю воспринимать мир по законам этой реальности, по законам, которые признал над собой автор текста.

Начинается мой диалог с другим, с автором, и я проживаю уже частицу новой жизни, не только ту мою, что теплится во мне и несёт меня по свету, но мою и другую – одновременно.

Своими сопереживаниями, соразмышлениями и сочувствиями я продолжаюсь в каждом воспринятом мною живописном полотне, в каждой киноленте, в каждом произведении музыкального, театрального, литературного и т.д. искусства, в фольклоре (будь то сказка, песня, анекдот, афоризм или пародия на него, пословица или поговорка и т.п.).

Искусство слова (как и все другие искусства) обладает универсальным и не очень-то ещё понятым свойством – заражать читателя чувствами и мыслями, которые запечатлел и запечатал в этом литературном тексте Автор.

Искусство слова (как и все другие искусства) обладает удивительным эффектом передачи авторских чувств и мыслей, авторской художественной воли – на расстоянии и во времени. На любом расстоянии. Через любое время.

В самом деле, я открываю книгу и, если я владею языком, на котором эта книга написана и напечатана, я проникаю во внутренний смысл произведения. Отдельные "литеры"-буквы, молниеносно складываясь в слова и фразы, образуют для меня некоторый текст.

И воспринимая этот текст, я получаю доступ к союзу мыслей и чувств, к системе живых образов, созданных не мной, созданных далеко и – часто – задолго до меня.

Что же при этом происходит? Что за сила удерживает в этих крохотных и с виду невзрачных (хотя, как сказать!) литерах-буквах бездну мыслей и чувств? Что за свойство такое загадочное присуще поэтическому тексту?

В конце лета 1836 года Пушкин напишет гениальное тихоголосое стихотворение (его часто читают пафосно и раскатисто-громко, но в нём нет ни единого восклицательного знака; это мудрый и грустно-проникновенный самоотчет поэта накануне неудержимо приближавшейся драматической развязки):

	Я памятник себе воздвиг нерукотворный
	К нему не зарастёт народная тропа,
	Вознесся выше он главою непокорной
		Александрийского столпа.

А вот и всем известные пятый и шестой стих. Здесь, на сравнительно малом поэтическом пространстве, заключено потрясающее откровение – самое ёмкое определение того, что есть искусство, что есть художественная литература:

	Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
	Мой прах переживет и тленья убежит.

"Душа в заветной лире" – сокровенная и глубокая формула поэзии. Сокровенная формула - на все времена.

"Заветная" – свято хранимая, оберегаемая, скрытая от равнодушных глаз.

"Лира" – древнейший инструмент, струны которого способны живо поведать, подать весть о бесконечно многом и дорогом…

"Заветная лира" – художественная телесная целостность, навеки запечатлевшая живую душу поэта.

Искусство слова (как и всякое другое искусство на свете) – не умирающая душа мастера, автора, "душа в заветной лире".

Душа поэта подаёт весть о себе читателю. И не только читатель выбирает книгу, но и сама "душа в заветной лире" выбирает и распознаёт читательскую душу, близкую, заинтересованную, родственную.

Существенно важно понять: безусловно равноправны два зеркально явленных суждения:

1. "Я воспринимаю текст" ("Я читаю книгу, газету, журнал", "Я смотрю телепрограмму, кинофильм, спектакль" и т.п.) и
2. "Текст воспринимает меня" (соответственно: "Книга, газета, журнал читают меня" и т.д.).

Если первая конструкция признаётся всеми абсолютно естественной и очевидной, то по поводу второй могут возникнуть известные сомнения и недоумения.

Признать справедливость второго строя высказывания – значит согласиться, что всякий "текст" – явление одушевлённое ("душа в заветной лире") или во всяком случае явление, наделённое особыми свойствами активного, направленного воздействия на вероятного читателя, слушателя, зрителя.

В той же мере, в какой я, читатель, слушатель, зритель, выбираю этот текст, пробую его прилежно (или небрежно) осваивать и воспринимать, сам текст не остаётся безразличным ко мне. Он охотно приоткрывается мне, "почувствовав" моё искреннее желание встречи с ним. Он, напротив, "свёртывается" и "уходит в себя", "обнаружив" мою глухоту, мою неприготовленность (или нерасположенность) к его пониманию.

Если данный текст - мне по душе, значит и я "ему" тоже показался вполне "своим". Если текст кажется мне неинтересным, скучным, вялым, избыточно сложным и т.д., стало быть, и я "ему" не пришёлся по вкусу. Тут всякий раз - эффект взаимности.

Если мне, читателю, не нравится, предположим, признанный миром классик, то, стало быть, в первую очередь это я ему, создателю совершенного текста, не пришелся по вкусу. Это я ему показался скучным, неинтересным, неподготовленным собеседником.

Это он со мной не вступил в диалог, не ввел, не впустил в свой художественный мир. Или, введя и пристальнее вглядевшись, постарался быстрее распроститься, выставить за порог поэтического дома – книги, спектакля, фильма.

Захвачен я чтением Достоевского – совпали до какой-то степени наши с ним нравственно-поэтические координаты. Зеваю за книгой – сама она отторгает меня.

Очарован я бульварными безделицами, это и они меня с превеликим удовольствием в свои объятия заключают. Мила мне какая-нибудь дешёвая и бездарная поделка, значит, её автор нашёл во мне своего близкого человека и готов заключить меня в свои крепкие и душные объятья. Короче, скажи, кто твой друг…

В простоте душевной нам кажется, что в диалоге с автором мы, читатели, единственные и полновластные хозяева положения. Хочу – прочту, не захочу – отложу в сторону и забуду. Придётся по вкусу книга – дочитаю, не понравится – времени даром на неё тратить не стану. Как хочу, так и читаю. Книга – в полном моём распоряжении.

На самом деле мне это только так кажется. Художественный текст внимательно разглядывает меня, всматривается, вслушивается в меня. И помнить об этом надо постоянно.

Кто-то, смущённый и уязвлённый из-за несостоявшейся встречи с настоящим искусством, может в целях хорошо понятной самозащиты занять позицию гордо-наступательную: дескать, ничуть я не расстроен тем, что эта картина или эта книга мне не открылась. Подумаешь! Мне самому она неинтересна. И дело не в моей, якобы, глухоте, но в нашем с ней несовпадении!

Конечно, родства душ может не быть по самым разным причинам. Но важно помнить: есть вещи в искусстве, цена которых не зависит от нашего хотения или настроения, от наших неудачно сложившихся отношений с литературой.

Большое искусство обладает таким духовно-энергетическим потенциалом, что на веки веков оставляет за собой право выбирать нас, выбирать себе тех, кому оно, искусство, может понравиться и с кем ему, напротив, не по себе.

У Н.А.Некрасова (1858 год):

		Стихи мои! Свидетели живые
			За мир пролитых слез!
		Родитесь вы в минуты роковые
			Душевных гроз
		И бьетесь о сердца людские,
			Как волны об утес.

Хочется мне вступать в диалог с качественными (классическими) сочинениями, значит, они сами признают меня благодарным собеседником. И наоборот.

Так – всегда.