Через год после напечатания "Песни про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова" Лермонтов вышел снова на арену литературы с стихотворением "Дума", изумившим всех алмазною крепостию стиха, громовою силою бурного одушевления, исполинскою энергиею благородного негодования и глубокой грусти. С тех пор стихотворения Лермонтова стали являться одни за другими без перемежки, и с его именем.

Поэт говорит о новом поколении, что он смотрит на него с печалью, что его будущее "иль пусто, иль темно", что оно должно состариться под бременем познанья и сомненья; укоряет его, что оно иссушило ум бесплодною наукою. В этом нельзя согласиться с поэтом: сомненье — так; но излишества познания и науки, хотя бы и "бесплодной", мы не видим: напротив, недостаток познания и науки принадлежит к болезням нашего поколения:

	Мы все учились понемногу 
	Чему-нибудь и как-нибудь!7

Хорошо бы еще, если б, взамен утраченной жизни, мы насладились хоть знанием: был бы хоть какой-нибудь выигрыш! Но сильное движение общественности сделало нас обладателями знания, без труда и учения — и этот плод без корня, надо признаться, пришелся нам горек: он только пресытил нас, а не напитал, притупил наш вкус, но не усладил его. Это обыкновенное и необходимое явление во всех обществах, вдруг вступающих из естественной непосредственности в сознательную жизнь, не в недрах их возросшую и созревшую, а пересаженную от развившихся народов. Мы в этом отношении — без вины виноваты!

		Богаты мы, едва из колыбели, 
	Ошибками отцов и поздним их умом, 
	И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, 
	Как пир на празднике чужом!

Какая верная картина! Какая точность и оригинальность в выражении! Да, ум отцов наших для нас — поздний ум; великая истина!

	И ненавидим мы, и любим мы случайно,
	Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
	И царствует в душе какой-то холод тайный,
		Когда огонь кипит в крови! 
	И предков скучны нам роскошные забавы, 
	Их легкомысленный, ребяческий разврат8; 
	И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
		Глядя насмешливо назад. 
	Толпой угрюмою и скоро позабытой 
	Над миром мы пройдем без шума и следа, 
	Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
		Ни гением начатого труда.
	И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
	Потомок оскорбит презрительным стихом, 
	Насмешкой горькою обманутого сына
		Над промотавшимся отцом!

Эти стихи писаны кровью; они вышли из глубины оскорбленного духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти!.. И кто же из людей нового поколения не найдет в нем разгадки собственного уныния, душевной апатии, пустоты внутренней и не откликнется на него своим воплем, своим стоном?.. Если под "сатирою" должно разуметь не невинное зубоскальство веселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорбленного позором общества, — то "Дума" Лермонтова есть сатира, и сатира есть законный род поэзии. <...>