"Демон" Пушкина с тех пор остался у нас вечным гостем и с злою, насмешливою улыбкою показывается то тут, то там... Мало этого: он привел другого демона, еще более страшного, более неразгаданного...:

	И скучно и грустно, и некому руку подать
		В минуту душевной невзгоды... 
	Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать?..
		А годы проходят — все лучшие годы! 
	Любить... но кого же?.. На время — не стоит труда,
		А вечно любить невозможно. 
	В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
		И радость, и мука10, и всё там ничтожно!.. 
	Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
		Исчезнет при слове рассудка; 
	И жизнь — как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —
		Такая пустая и глупая шутка...
	

Страшен этот глухой, могильный голос подземного страдания, нездешней муки, этот потрясающий душу реквием11 всех надежд, всех чувств человеческих, всех обаяний жизни! От него содрогается человеческая природа, стынет кровь в жилах, и прежний светлый образ жизни представляется отвратительным скелетом, который душит нас в своих костяных объятиях, улыбается своими костяными челюстями и прижимается к устам нашим! Это не минута духовной дисгармонии, сердечного отчаяния: это — похоронная песня всей жизни! Кому не знакомо по опыту состояние духа, выраженное в ней, в чьей натуре не скрывается возможность ее страшных диссонансов, — те, конечно, увидят в ней не больше, как маленькую пьеску грустного содержания, и будут правы; но тот, кто не раз слышал внутри себя ее могильный напев, а в ней увидел только художественное выражение давно знакомого ему ужасного чувства, тот припишет ей слишком глубокое значение, слишком высокую цену, даст ей почетное место между величайшими созданиями поэзии. <...> И какая простота в выражении, какая естественность, свобода в стихе! Так и чувствуешь, что вся пьеса мгновенно излилась на бумагу сама собою, как поток слез, давно уже накипевших, как струя горячей крови из раны, с которой вдруг сорвана перевязка...

Вспомните "Героя нашего времени", вспомните Печорина — этого странного человека, который, с одной стороны, томится жизнию, презирает и ее и самого себя, не верит ни в нее, ни в самого себя, носит в себе какую-то бездонную пропасть желаний и страстей, ничем ненасытимых, а с другой — гонится за жизнию, жадно ловит ее впечатления, безумно упивается ее обаяниями; вспомните его любовь к Бэле, к Вере, к княжне Мери, и потом поймите эти стихи:

	Любить... но кого же?.. На время — не стоит труда, 
		А вечно любить невозможно!

Да, невозможно! Но зачем же эта безумная жажда любви, к чему эти гордые идеалы вечной любви, которыми мы встречаем нашу юность, эта гордая вера в неизменя- емость чувства и его действительность? <...>