Вечная музыка и жестокость «века». Все та же тетушка, почуяв неладное, просит Александра ее сопроводить на концерт известного музыканта, «европейской знаменитости». Его теперешний товарищ, недалекий пошляк Костяков возмущен ценой билета и в качестве альтернативы предлагает посещение бани, «славно проведем вечер». Однако Александр не может противиться просьбе тетки, что в конечном итоге приносит ему пользу, несопоставимую с посещением банного заведения.

Пытаясь уловить особенность творческой манеры Гончарова, Иннокентий Аннинский (сам поэт) отмечал, что «Гончаров жил и творил главным образом в сфере зрительных впечатлений < …>. Вот отчего описание преобладает у него над повествованием <…>, краски над звуками (курсив автора – О.Т.). «Преобладает», но не довлеет. Потому что Гончаров умеет передать с помощью слова такую тонкую материю, как музыка, заставляет нас услышать ее. «Из-под смычка стал вырываться то глухой, отрывистый стон, то слышались плачущие, умоляющие звуки, и все окончилось болезненным, продолжительным вздохом. Сердце надрывалось: звуки как будто пели об обманутой любви и безнадежной тоске. Все страдания, вся скорбь души человеческой слышались в них…» Эпизод концерта можно назвать кульминационным моментом всего романа. Вслушиваясь в звуки скрипки, герой переживает катарсис. Греческий термин был еще Аристотелем предложен для определения состояния духовного просветления под влиянием произведения искусства; моментальной вспышки, озаряющей прожитый путь. «Эти звуки, как нарочно, внятно рассказывали ему прошедшее, всю жизнь его, горькую и обманутую».

Музыка, абстрактнейшее из искусств, действительно поведала историю каждого. За «шумным, веселым» детством, «юношеской беспечностью, отвагой, избытком сил и жизни» неизбежно следует горечь жизненных испытаний и потерь. Таков удел человеческий. Но эти мысли, вместо того, чтобы принести утешение усугубляют боль разочарований Александра. Он понимает правоту скрипки умом. Но душевные силы иссякли, и нет желания изменить хоть что-то в скучном, зато безбедном обывательском существовании.

Не одна лишь музыка, но сам образ скрипача подействовал на Александра. Поначалу тот и «не взглянул» на музыканта. Писатель мастерски передает процесс вовлечения человека в стихию музыки: как он мало-помалу был захвачен игрой виртуоза, «трепетал», «побледнел и поник головой». Его состояние разделяет вся публика; в финале выступления «раздался рев и страшные рукоплескания». Исключение составляют единицы, вроде «Костякова» во фраке, гордо заявляющего: «…Я Паганини слыхал, да у меня и бровь не шевельнулась».

Александр романтически потрясен реакцией исполнителя: «Вдруг этот артист согнулся в свой черед перед толпой и начал униженно кланяться и благодарить. «И он поклоняется ей <…>, – он, стоящий так высоко над ней!» Прозрение наступит чуть позже, в разговоре с тетушкой: «Я бежал толпы, презирал ее, – а этот немец, с своей глубокой, сильной душой, с поэтической натурой, не отрекается от мира и не бежит от толпы: он гордится ее рукоплесканиями. Он понимает, что он едва заметное кольцо в бесконечной цепи человечества…» Прежние представления об искусстве были неверны, но опять-таки слишком поздно. Александр разочаровался в литературе, как во всем на свете.

И тут снова появляется Петр Иваныч. Противоположность жизненных позиций племянника и дяди нарастает, представая в итоговой форме каламбура. Выслушав с обычной теплотой впечатления от концерта, тетушка надеется в последний раз принести Александру христианское утешение:

– Не разочаровывайтесь до конца!… всякому из нас послан тяжкий крест… Входящий в комнату дядюшка уловил последнее слово и немедленно истолковал его по-своему:

– Кому это крест? – спросил Петр Иваныч <…>, – Здравствуй, Александр! Тебе, что ли?

Другой, помимо награды, «крест», значение которого понимает дядюшка – физические страдания и неудобства.

– Видишь: тяжкий крест несу! Ох, поясница! Вот крест так крест: дослужился таки до него… Этого здесь не минуешь, если хочешь заниматься делом <…>. Это <…> вроде знака отличия у всякого делового человека..ох! не разогнешь спины.

Гончаров ведет речь не о профессиональных болезнях. У читателя возникают символические ассоциации со склоненным хребтом покорного холопа, угодливого подхалима. Удачная карьера требует умения «прогибаться под изменчивый мир». Переходя на более широкую ступень обобщения, Гончаров укрупняет спор племянника и дяди. Последний резонно замечает:

– Чего я требовал от тебя – не я все это выдумал.

– Кто же? – спросила Лизавета Александровна.

– Век.

– <…> Хорош век! нечего сказать.

«Век», имперский холодный Петербург растоптали юношеские мечты Александра, как некогда «бедного Евгения» в «Медном всаднике» – вспомним начало романа. По крайней мере, у него хватило духу признать свое поражение и, предав анафеме Петербург, воротиться в провинцию. По дороге в деревню Александр обращается с призывом к «широким полям, надеясь в сельском уединении «ожить и воскреснуть душой». Удалось ли ему это?