Юмористические рассказы

Пивоварова И.А., Золотухина О.А. Три иронические повести, помещенные в сборник, погружают нас в своеобразный мир – с одной стороны – реальный, близкий нам, с другой – наполненный фантастическими, гротесковыми деталями. Клонированные аппендиксы, Министерство образования, медленно превращающееся в зоопарк… Абсурдные ситуации, в которые попадают герои, вряд ли оставят кого-либо равнодушным и гарантируют читателю немало веселых минут. Год издания : 2004 Стр. : 280 Формат : 60х90 1/16 ISBN : 5-8053-0450-3 Артикул : I-0450-3 Стандарт в пачке : 20 Цена : 72 Раздел : Русский язык. Литература Интернет-магазин издательства "Лицей"

     В темном пустом сарае, тщательно уделанном побуревшей от пыли паутиной, с грохотом покатилось в сторону пустое ведро, породив протяжный надсадный вздох. Испуганная мышь стрелою юркнула в старую щель. Ласточка под потолком нахохлилась и прикрыла крыльями недавний выводок. Чья-то рука зашарила по стене, нащупала выключатель и зажгла свет.

     Бледная лампа, выхватывавшая слабыми желтыми лучами небольшой клочок сарая, осветила сгорбленную фигуру у входа. Старушка неверной походкой просеменила к яслям и кончиком платка вытерла влажные больные глаза.

     - Почто ты нас, горемычных, покинул? - спросила она у яслей надорванным, хриплым голосом.

     Ответа не последовало. Только курица, устроившая себе гнездо в охапке мягкого сена, недовольно закудахтала и, шумно возмущаясь, слетела с гнезда. Белое яйцо одиноко осталось лежать среди прошлогоднего сена. Бабка по-хозяйски подобрала яйцо, осторожно положила его в карман и лишь после этого позволила себе продолжить причитания.

     - И единственной ты был нашей отрадой. Вместо сына родимого памяткой оставался живою. И любили мы тебя, и лелеяли. И света белого без тебя не видывали. Почто ж сподобился умере-е-еть?!

     Любопытная мышь высунула нос из своего укрытия, осторожно шевеля усами. Проблемы старухи ее нисколько не волновали, но запах свежего яйца манил. Бабка, охнув, оперлась о ясли и беззвучно уронила слезу. Затем, еще раз тяжело вздохнув, старушка вытерла глаза платком, вернулась ко входу, щелкнула выключателем и покинула сарай.

     Мышь немного подождала, а затем осторожно выбралась из щели. Но ненадолго. Мгновение спустя она опять позорно пряталась между досок подгнившего пола. Выключатель вновь щелкнул, и перед глазами грызуна предстал маленький, щуплый старик, осененный непомерно большой бородой. Неверными шагами он подошел к яслям. Скупая мужская слеза беззвучно скатилась со щеки.

     - И-их! - махнул рукой старик, стараясь скрыть от самого себя собственную слабость. - И натворил же ты делов.

     Протяжный вздох выразительно продемонстрировал, сколько "делов" было кем-то понаворочено. Старик развернулся и вышел из сарая, позабыв выключить свет. Мышь иллюминация нервировала. Недовольная пеструха вернулась-таки в обжитое гнездо, раздраженно проворчала, расстроившись из-за потери потенциального потомства, и... снесла яйцо. Она завистливо посмотрела сквозь неплотно подогнанные доски сарая на избушку напротив, в которой шкварчала, напевая сладкие песни, яичница-глазунья.

     - Пряничков погрызешь, Бенедикт? - убирая пустую сковородку со стола, спросила знакомая уже нам старушка.

     - Тех самых? - грустно осведомился Бенедикт.

     Старушка промолчала, вспоминая свое. Их с Бенедиктом мерин Вельзевул, единственная живая душа, с которой приходилось делить все радости и печали последних одиноких лет, стал стар. И сердце у него начало пошаливать, и давление, и склероз вовсю конягой завладел. Шибко мучилась скотина. Что оставалось старикам делать - свели любимца на мясокомбинат. Жалко было отдавать скотину, долгие годы бывшую кормильцем для Бенедикта с Авдотьей, да делать нечего. Там за сданное мясо семейная чета получила ровно столько, чтобы купить себе деревянных пряников и чай, в котором можно размочить покупку. Тем и помянули преставившегося. И завели бы Бенедикт с Авдотьей новую скотинку, да купить не на что, и по старой тоска неимоверная. Так и ходят теперь в сарай тайком друг от друга, вспоминая былое, да роняя соленые слезы.

     - А чего ж, можно и пряников. Преставившегося, опять же, помянем. Сорок дней скоро, понимать надо.

     С горем пополам дожевав последний пряник и поправив венок перед фотографией молодого еще Вельзевула, старики, уронив слезу, легли спать. Сон никак не шел. То дед Бенедикт, то бабка Авдотья с глубокими вздохами переворачивались с боку на бок. Каждый, чтобы не расстраивать другого, неумело притворялся спящим.

     - Старый, - в одиннадцатом часу ночи тихо позвала Авдотья.

     Ответа не последовало. Бабка еще немного покряхтела для успокоения души, пару раз фальшиво всхрапнула и, скрипнув кроватью, тяжело поднялась на ноги. Дед Бенедикт активно вжался в подушки, зажмурив для верности плотнее глаза. Половицы надсадно проскрипели. Дед приоткрыл один глаз и понимающе погладил усы.

     - За старое взялась, Авдотья. Никак к Поликарпу побежала, - донеслось с кровати, и плешивая голова решительно показалась из-за подушек.

     А в это время в сарае мыши явно не везло. Только она с восторгом подумала о том, как щучкой нырнет в головокружительно пахнущую охапку сена, с чувством начнет в ней шуршать, строить ходы и тоннели, как мутноватый свет зажегся, и на пороге показалась выхваченная из ночи фигура в просторном белом балахоне до пят. Седые, редкие волосы указывали во все мыслимые и немыслимые стороны света. Подбородок дрожал. Правая рука прижимала к груди фотографию с черной каймой. С нее смотрели ясные глаза жеребца-трехлетки сивой масти.

     Мышь нервно икнула и прижала уши, решив затаиться в подполье. Белая фигура, сильно смахивавшая на фантом, подплыла к знакомым уже нам яслям. Склонилась. Лампочка моргнула, на мгновение потухнув. На небо неожиданно набежала туча и грузно повисла почти над самой землей.

     - Вельзевул, - позвала бабка Авдотья. - Вернись.

     Курица сонно кудахтнула в ответ.

     - Скотинка ты моя, ненаглядная.

     Мышь удивленно приподняла брови и присела. Называть столь серьезного бога "скотиной" казалось сумасшествием. Она была юна и по молодости не знала, что коня, который обитал в этом стойле еще до ее рождения, звали именно этим именем. И древние боги здесь ни при чем.

     "Памятка от сына", - говорила всегда старуха.

     Именно сын назвал коня странным, басурманским именем, значение которого ни бабка Авдотья, ни дед Бенедикт не понимали.

     Ни конь, ни древний демон стойла не посетили. Старуха вздохнула.

     - И-эх, - махнула она рукой и зашаркала обратно.

     Выйдя во двор, бабка Авдотья остановилась. Ей что-то почудилось. Вроде как калитка хлопнула. Старушка подошла к воротам. Так оно и есть. Незамысловатый запор-задвижка, усовершенствованный смекалистым российским умом проволочкой, тщательно обмотанной вокруг и завязанной на два крепких узла, бездейственно мотался на покачивавшейся на ветру калитке. Проволочка жестоко была отброшена на штакетник палисадника. За калиткой мелькнула знакомая холщовая рубашка.

     - К Пелагее удумал, кобель старый, - охнула бабка Авдотья, прищурила левый глаз и приступила к слежке.

     До Поликарпова двора недалеко было - всего два двора, потом через переулок и вот он, дом с резными наличниками. Перебегая дорогу на перекрестке, Бенедикт притормозил и с тоской взглянул вдаль. Туда, где виднелся пустырь. Как часто на нем пасся Вельзевул! И не счесть тех дней.

     Затем, крадучись, он подошел к окнам и заглянул. Поликарп сидел за столом, с поллитровочкой, и ждал.

     - Не пришла ишо, окаянная, - догадался дед Бенедикт. - Мы не гордые, подождем.

     Практически обманутый муж отстранился от окна и огляделся по сторонам. Не мешало бы спрятаться, а то вот он весь, на виду. Так, чего доброго, неверная заметит его и не придет. Как тогда брать с поличным?

     Дед Бенедикт крякнул, почесал в затылке и решил спрятаться в кустах, что густо обрамляли переулок. Кусты были знатные. Ветвистые. Полдеревни может в них спрятаться со всем своим подворьем и родственниками из города. Старик обосновался в засаде и стал выжидать. Чуть поодаль, схватившись рукою за опалую грудь, глотнула ртом воздуха белая тень. Глаза ее кричали о вопиющей несправедливости. Уж тридцать лет, как муж к ней пальцем не притрагивался, а к Пелагее поскакал так, что пятки засверкали. Как в молодости, в кусты! Разъяренная белая тень с антеннами-волосами, возмущенно топнув ногою, решительно, без капли сожаления, направилась разорять любовное гнездышко. А между тем дед Бенедикт основательно замаскировался в густых зарослях и присел для верности. Стройные ветки молодой поросли тополя перемежались с колючей ежевикой и стройными же ногами сивой масти. Дед поднял глаза и ахнул. Прямо на него смотрел вернувшийся с того света Вельзевул. Старик отмахнулся. Перекрестил воздух. Видение не исчезло. Дед Бенедикт почувствовал, что не может подняться, ноги его не слушаются. Обмякли и дрожат, как холодец. Он только чуть приподнялся от земли, сделал шаг назад, другой, круто развернулся и пустился на полусогнутых в сторону дома.

     Но не тут-то было. Прямо на него несся призрак в белом, сурово помахивавший ему, Бенедикту, кулаком. Тонкие, но многочисленные рога торчали во все стороны, холодно поблескивая при свете луны сединой. Как удалось деду разогнуть ноги и добежать до родных ворот, неизвестно. Только в кровати, под пуховым одеялом старик перевел дух и смог здраво размышлять. Дрожь во всем теле постепенно унималась. Стало ясно, что все ему привиделось, или, по крайней мере, приснилось. Не могло же и в самом деле такое случиться.

     - Караул! - влетела в комнату перепуганная жена. - В сарай Вельзевул вернулся!

     Дед сел в постели и уставился в морщинистые глаза бабки.

     - Знак это.

     - Какой знак? - не поняла бабка.

     - Знак свыше. Видать пора за ним следом... Отжили мы свой век.

     Старуха медленно опустилась на стул и поднесла руку ко рту. Хотя она давно готовила себя к мысли о загробной жизни, но новость эта как всегда оказалась неожиданной. Словно ушат воды на бабку Авдотью вылили. Она пустила слезу и запричитала в голос.

     Наутро были заказаны два гроба, венки, сорокоуст в церкви, отправлены приглашения родственникам и знакомым на поминки. Соседи прониклись горем стариков и подкинули деньжат. Кто сколько мог. Известный уже нам Поликарп достал из заначки трехлитровую бутыль и безвозмездно вручил деду Бенедикту.

     - На помин души, - внезапно охрипшим голосом сказал он, шмыгнул носом и заперся у себя в доме уговаривать вторую бутыль, что под кроватью стояла.

     Место на кладбище старики подыскали сами. Хорошее местечко, около ограды, под рябинкой, но и от центра недалеко. В общем, не шумно, холмики топтать так не будут, и скучать не придется. Тут и Ленька

     Коренек рядом похоронен, и Матрена Лычкина - все свои.

     - Копай, - одобрила Авдотья, присаживаясь на скамеечку у соседней могилки.

     Дед Бенедикт поплевал на ладони и приступил. Земля была мягкая, пушистая, наполовину с песком. Копалось легко. С полчаса, наверное, без особых усилий. Старуха сажала черенки вишен по краю будущей оградки. Место обещало стать уютным.

     - Ох! - внезапно вскрикнул старый из глубоко уже вырытой ямы.

     - Ты чего? - встревоженно спросила Авдотья.

     - Вступило. Аккурат посередь поясницы вступило, - пожаловался дед.

     Бабка осторожно подошла к могилке и, присев на корточки, нагнулась.

     - Вылазь, на солнышке прогреешься - вмиг как рукой снимет.

     - Ага, - согласился дед и попробовал разогнуться. Что-то громко хрустнуло, согнув старика еще ниже. - Только попозжее.

     "Попозжее" заставило себя ждать.

     - Ты ее массируй, массируй рукой-то, - вертелась вокруг ямы старушка. -

     Накось тебе платок шерстяной, обмотаешь поясницу - враз все пройдет, ей богу.

     Бабка Авдотья потопталась на одном месте, стараясь согнуться изо всех своих старческих сил, протягивая изъеденный молью, но все еще теплый платок. Не дотянувшись, она опустилась на колени и перевесилась через край.

     - Держи, - только и успела сказать старуха перед тем, как низвергнуться к мужу в гости.

     - Бенедикт! - восторженно воскликнула Авдотья. - И впрямь звезды посередь дня видать! Правду люди бают. Красота-та какая!

     - Давай на плечи, старая, на плечи. Вылезешь, за подмогой сей момент беги. Добрые люди подсобят. Ой, чаво ж так топчешь, как жука колорадского. Ты с нежностью, с нежностью... Опять свалилась!

     - Ты не прогибай, не прогибай спину. Мне ж стоять на ней несподручно. Скатываюсь, когда ты шаволишься.

     - Сама б попробовала на мое место встать. Массажу такого отродясь спина не видывала.

     - Зато позвонки аккурат на место вставлю. Как у молодого станут.

     - Ух!

     - Чего свалился-то?

     - Уже вставила. Все позвонки аккурат в гамаши осыпались.

     - Окаянный, всю траву подчистую выгреб. И костерка не из чего развести. Ночи счас холодные пошли. Август - лето на закат катится.

     - Не ной, старая, и без тебя тошно.

     - И место сырое выбрал. Вон земля кака влажная.

     - Это я выбрал? А кто говорил, здеся приятней? В низинке, мол, и трава колосистее, и деревья погуще. Вон они, густые, все освещение звездное нам загородили.

     - Бенедикт. А, Бенедиктушка. Может, ты еще выпрыгнуть попытаешься? Отдохнул, небось. Кости размял бы, чтоб соли энти не откладывались.

     - Сдурела вконец, не видно ж, куда ступать. Ночь поди-к.

     - А ты на ощупь. Протяни руку и хватайся за землю.

     - Так, что ли?

     - Ой... Ой... Бенедиктушка... Ну ладно, продолжай, успеешь еще за землю похвататься-то. Ночь, она длинная.

     Занялся рассвет нового дня, а старики так и сидели в свежевырытой могилке. Бабка массировала ревматизм деду, дед пальцем писал в осыпающейся почве: "в смерти нашей никого не винить". Утренняя роса покрыла траву, почву и носы готовившейся к смерти супружеской пары. Закуковала вдалеке кукушка.

     - Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось, - по привычке спросила Авдотья и принялась считать.

     - Уж обеими ногами в могиле, с головой, можно сказать, ушла, а все туда же. Года считает, - усмехнулся дед и примерился лечь. - Маловата, жаль, не докопал как надобно. А то и без отпевания можно было бы упокоиться.

     - Ты что? - осенила супруга животворящим крестом старуха. - Не богохульствуй перед смертью-то.

     - А все равно на сковороде жариться, - отмахнулся от нее Бенедикт. - Грехов, почитай, за жизнь много накопилось.

     - У тебя, поди-к, и много, а я почти как девица пречистая, от младенчества по писанию старалась жить.

     - Ты-т? - крякнул от такой наглой лжи дед. - Так вредней тебя не было ж на селе бабы.

     - Че?

     - А то. Все ты мне палки в колеса вставляла, словно горгулья какая.

     - Тьфу, срамник, слова-т каки знает, - поморщилась бабка Авдотья от странного и режущего слух слова "горгулья".

     - А к Поликарпу как бегала, забыла? - хитро прищурил один глаз дед Бенедикт.

     - Скажешь, не было?

     Старуха невольно опустила глаза и зарделась.

     - То ж один раз только было. Молода была, по глупости.

     - По глупости - не по глупости, Богу не важно. Факт имелся.

     - Неужто из-за одного разка он меня гиеной мучить будет? - слабо надеясь, что это не так, спросила старуха.

     - В обязательном порядке.

     - Он добрый, говорят.

     - Добрый, да не про нашу честь. Вишь, допустил, чтоб мы, старые, на холоду в сырой землянке, то бишь в могилке, ночевали. А был бы с совестью, лесенку б нам подсуропил.

     - Зато жизни не лишает, - стояла на своем Авдотья.

     - Почем тебе знать? Может, мы давно померли. А это у нас миражи всякие перед глазами. Как фильму показывают, чтоб ждать веселее было, пока наша очередь придет перед Петром вставать.

     - Да ну тебя, придумаешь тоже, - не поверила старуха и отвернулась от мужа, чтобы оградить себя от богохульных разговоров.

     - На кого ж вы меня покинули, в натуре, - раздалось совсем близко над могилкой, и хриплый мужской плач пронзил окрестности.

     Бабка Авдотья вздрогнула всем телом и опасливо покосилась на мужа.

     - Чего ты там говорил про сковородки-то?

     Глотнув ртом воздух и изумленно выпучив глаза, Бенедикт ничего не ответил.

     - Чисто, тоскливо мне без вас и одиноко-о, - продолжали завывать сверху.

     Сын Авдотьи и Бенедикта, несколько лет назад уехавший в город, хоть и был неблагодарным, забыв навещать престарелых родителей хотя бы раз в год, но традиции кое-какие помнил. Получив телеграмму о внезапной смерти отца с матерью, отправленную самими же родителями, он не поленился и сразу же приехал в родную деревню на похороны. Когда сын зашел на родительский порог, его сразу поразила глухая тишина, стоявшая во дворе. Дом словно дышал необитаемостью. Не было ни плачущих родственников, ни венков, окружавших дом, ни двух гробов с дорогими для сердца телами. Только курицы голодно квохтали, бегая по двору и прося что-нибудь поесть. Тогда сын понял, что он опоздал. Похороны уже состоялись.

     Не теряя времени даром, сын пришел на могилу, чтобы проститься с родителями. Найти заранее приготовленный крест с дорогими именами было нетрудно. Он приземлился рядом и запричитал, теребя от волнения золотую цепь. А еще сын почему-то постоянно хватался за болящий аппендикс.

     - Старый, уж больно энтот твой мираж натурально рыдает, - заметила Авдотья, оправившись от первого шока. - Жизненно, не как в кино.

     - Оно на небе все как настоящее, - стоял на своем дед Бенедикт. - Все ж таки высший разум в ентом небе живет, понимать надо.

     - А мне все равно не верится, - не сдавалась старуха.

     Она прислушалась еще раз. Ну так и есть, материнское сердце опять екнуло. Стало быть, не мираж это. Натурально сын голосит над вырытой могилой. По ним, еще живым, убивается.

     Лишь только бабка Авдотья поняла для себя это, дух ее разом взбодрился и в сердце поселилась радость.

     - Вовочка, сынок, - вскрикнула она срывающимся голосом, - неужто ты это там, на поверхности, находишься?

     Стоны и причитания разом затихли. Наверху тревожно прислушались.

     - Подойди-кось к краю могилки-то, уважь стариков. Посмотрим на тебя в последний раз, - продолжала Авдотья сладким, любящим голосом.

     Отражаясь от стенок могилы, на поверхность голос выходил глухим и низким. Слова пугающе растягивались.

     - П-почему это в последний раз? - в испуге заикнулся сын.

     - Так смерть-то, она не за горами. Поджидает, горбатая, крови хочет.

     Над могилой шумно сглотнули. Прежде чем послышался опять голос, Вовочка прочистил горло.

     - Я... - голос внезапно охрип и стало трудно дышать, - я не хочу умирать.

     - Мы здесь не властны. Смерть приходит за нами, не спрашиваясь, - философски рассудил дед Бенедикт.

     Глас из-под земли гулко раздавался, пугая страшным предсказанием.

     - За что мне это? Что я сделал? - покрываясь холодным потом, выкрикнул сын.

     - Все мы когда-то умираем. И никто в этом не виноват.

     - Только не это! Возьмите все мои деньги. Чисто, так отдам.

     - Сколько? - хором спросили старики.

     Сын призадумался. С кровными расставаться жалко было, даже перед смертью.

     - Двести, - с неохотой выдавил он.

     - Что-о? - возмутился дед Бенедикт, выпрямившись во весь рост в своей могиле.

     Хоть облик его и был сейчас горд да внушителен, но видела это только примолкнувшая старуха. - Да за такие деньги даже поминки толковые справить не можно будет. Не говоря уж о наследстве и прочем. Сынку отправить не мешало бы. Небось, голодует там, в городу.

     - Уломал, четыреста.

     - Грабеж.

     - Пятьсот.

     - Так дело не пойдет.

     - А сколько?

     - Пятьсот двадцать!

     - Идет, в натуре. Пятьсот двадцать баксов и ни цента больше.

     Дед шлепнулся на пятую точку, забыв о гордой позе, принятой во время торгов. Упоминание о долларах помутило его рассудок. Щеки покрылись красными пятнами, которые на глазах багровели и разливались нездоровым румянцем. О такой сумме он в жизни никогда не мечтал.

     - Куда деньги-то сувать? - поинтересовался сын. Он в жизни своей не имел дело с нечистой, кричащей из разверзшихся могил, а оттого никак не мог сообразить, где у них находится касса. На вопрос никто не отвечал. Бенедикт продолжал пестреть красочными пятнами, временно разучившись что-либо говорить.

     - Так кто за бухгалтера у вас будет, не понял я? - переспросил голос над могилой.

     Положение спасла бабка Авдотья.

     - Сюда кидай, прям в яму, - выкрикнула она и протянула вверх сложенные чашей ладони, готовясь получить щедрый подарок.

     Наверху зашуршало, раздвинулась высокая трава у самого края ямы, и над нею появилась лысая голова Вована Бенедиктовича. Вместе с головою зависла над пропастью и рука с хрустящими зелеными бумажками. Она хотела кинуть деньги в могилу, но в последний момент остановилась.

     - Опа! - воскликнул Вован Бенедиктович. - Так это вы мне здесь мозги компостировали? Типа, из этой вы... Из преисподней.

     - Да нет, мы только разговаривали, - возразил дед.

     - Вы это, здесь отдыхаете, или как?

     - Скорее, новую жилплощадь строим.

     - А-а, - понимающе протянул Смирнов. - А я все больше на верхних этажах люблю. Там воздуху больше и, воще, круче.

     - А то, сынок. Понятно дело, - поддакнул дед. - Ты деньги-т кидай, не останавливайся.

     - Какие бабки, воще? Вы ж не этот... Не Люцифер. Зачем вам бабки?

     - Ты, сына, помни, что слово дал. Законное, значит, обещание. Его, сын, выполнять нужно, чтобы все тебя уважали.

     - Ты че, бать? Кто меня будет уважать, если я буду капусту всем подряд отсчитывать? Дед хлопнул глазами.

     - Правда твоя, капусту лучшее про запас держать, в погребу, аль в холодильнике. А деньги отдать ты должон.

     - А-а, - махнул рукой Вован Бенедиктович, - помните мою доброту.

     Он запустил левую руку в толстую пачку, нависшую над могилой, выудил оттуда зеленую бумажку и широким жестом кинул в яму. Прямоугольный лепесток, медленно покачиваясь, спустился к бабке Авдотье и лег на морщинистые ладони.

     - Пять долларс, - с трудом прочитала старуха. - Смотри, как чудно написано. Не по-нашему, по-заграничному. Словно букв толковых не знают.

     - Букв толковых, тоже скажешь, - саркастично заметил муж, вырывая купюру из рук Авдотьи. - И не понять тебе, что алфавит у них свой. Иноземный. Отдай, а то потеряешь.

     - В потайной карман спрячь, что я тебе к картузу пришила.

     - Не учи. Сам понимаю.

     Старик снял старую фуражку с головы и аккуратно положил в нее пятидолларовую бумажку. Руки у него при этом чуть дрожали и покрывались липким потом.

     - Вытащил бы ты нас теперь, сынок, - ласково попросила бабка Авдотья и нежно так посмотрела в глаза собственного дитя.

     Он оставался все таким же здоровым, крепким мальчиком, каким помнила его мать. Разве что только в объемах увеличился.

     - Пять баксов.

     - Что пять? - не поняла Авдотья.

     - Платите пять баксов, и я вам помогу выбраться наружу.

     Торговаться не пришлось. Родители просто отдали с любовью спрятанную бумажку, после чего с помощью сына поднялись наверх. Старики, наконец, в полный рост увидели родного ребенка. Удивились, как тот подрос, все больше вширь. Родительские чувства пробились наружу, и каждый немного всплакнул. А потом на радостях временно отложили похороны и пошли все вместе домой, пить чай. Хоть пряники и кончились, но заварки у четы Смирновых было хоть отбавляй. Сами летом по лесу ходили и собирали разную полезную травку.

     А когда вышли во двор погреться на солнышке, все трое, не сговариваясь, встали напротив старого сарая.

     - А что, Вельзевул помнит меня еще? - с ностальгией вспомнил любимца Вован Бенедиктович.

     - И-их, - отмахнулся старый дед, ростом едва достигавший плеча своего сына. - Померла скотина.

     - Ну?! - не поверил тот.

     - Старый стал, - оправдался старик.

     Все трое горестно помолчали. Опустили головы и поизучали ноги. У Вована Бенедиктовича бутсы были что надо, на армейский манер, со шнуровкой до середины икры, из крокодиловой кожи. У стариков обувь немного отличалась: две пары замызганных грязью калош. Калоши, словно стесняясь, переминались с ноги на ногу и пытались спрятаться друг за друга. К ним присоединились еще переступавшие нетерпеливо копыта.

     "Опа, снова нечистый копыта приволок, - подумал Вован Бенедиктович. - В натуре, прикалывает его со мной быть".

     С этими мыслями Смирнов поднял глаза.

     - Друг, - расплылся он в широченной улыбке и заключил в объятия гнедую конскую шею. Конь закашлялся, задыхаясь в крепких тисках.

     - Опять знамение, - перекрестилась старуха, а дед только крякнул.

     Вельзевул стоял как живой и совершенно натурально дышал, чем вводил в заблуждение окружающих по поводу одушевленности собственной персоны. С первого взгляда могло показаться, что он и не думал откидывать копыта несколько дней назад. Просто временно притворился чуть-чуть неживым.

     - Вау! - изумленно воскликнул Вован Бенедиктович, прерывая озадаченные мысли стариков. - По приколу что ли гидропиритом конягу вытравили?

     - Чего? - не понял дед.

     - "Лонда колором" мерина осветляли или "Блондексом" - пояснил сын.

     Старики внимательно пригляделись к Вельзевулу и ахнули. И как они раньше не заметили, что конь после воскрешения немного поменял масть. Стал в белые яблоки по бокам. И звездочка на лбу появилась, лоснящаяся, словно топленое масло.

     - Че перьями покрасили? Это щас не в моде.

     - Мгм... кх...

     - И краску дешевую выбрали. Вон слазит, как шерсть с кота мартовского.

     Словно в доказательство Вован Бенедиктович протянул руку к бледной звездочке, непонятно как оказавшейся во лбу Вельзевула, и... сковырнул ее. Понюхал. Колбасой пахнет. Попробовал на язык.

     - Ну вы извращенцы, такое придумать, - сказал и проглотил остатки растекшегося по пальцу белого комочка. Это оказался самый натуральный жир.

     - Из колбасы, - догадался Смирнов, облизывая указательный палец.

     Жирная пища для пищеварительного тракта вредна. Это знает любой ребенок без пометки умственной отсталости в специальном документе. Но гражданин Смирнов Вован Бенедиктович об этом забыл. То ли его IQ не доросло до нужного уровня, то ли новые русские сейчас пошли рассеянные, но неожиданно у Смирнова в области аппендикса резанула острая боль.

     - Вау! - выкрикнул Вован Бенедиктович, сгибаясь пополам.

     Мать испуганно приложила руки к щекам. Старик только немного побледнел.

     - Что с тобой? - хором спросили они, бросаясь к больному сыну.

     Тот ничего не ответил. Только упал и закрыл глаза в откровенном беспамятстве.

     - В город... К Надпочечникову...

     Посиневший Вован Бенедиктович, хрипя и задыхаясь, попросил старика отвезти его в больницу к профессору и вновь провалился в глубокий обморок.

     - Не беспокойся, сынок. Все будет как надо, - заверил дед Бенедикт уже бесчувственное тело.

     Старуха в голос запричитала.

     - Что убиваешься как над покойником? - недовольно прикрикнул на нее муж. - Все будет как надо. Что я, зря курсы трактористов в молодости оканчивал?! Образование все ж таки.

     Он решительно взглянул на поблескивавший лаком "мерседес", на котором приехал сын, и твердой поступью двинулся к нему.

     - Старая, сына укладывай, пока я заводиться буду. Да что ты там возишься?

     - Чтоб поудобней было.

     - Какой удобней? Где мозги только растеряла? Он все равно ничего не чует.

     - Так мне чтоб удобней было. А то кости затекут.

     - Садись так. Потом утрамбуешься по вкусу и желанию.

     На этих словах мотор взвыл, как ненормальный, и машина двинулась с места на четвертой скорости. Старуха, укомплектовавшаяся без удобств, подпрыгнула, больно ударившись затылком.

     - Я хоть и стар немного, но жару дам и молодым, - хвалился Бенедикт, круто заворачивая на первом повороте.

     Машина подмяла под себя часть хлипкого штакетника, принадлежавшего чете Лычкиных, а бессознательное тело сына свалилось на пол.

     - И не таких стальных коней оседлывали, - словно не замечая причиненных неудобств, продолжал старик. - Вот когда на МТРе работал, был у меня в наличии комбайн...

     Старуха почувствовала тошноту и головокружение.

     - Не скисай. Счас вмиг домчимся, напрямки, - ободрил ее дед и свернул с накатанной дороги в сторону небольшой, но густо посаженной рощицы.

     Скорости такой позавидовал бы Шумахер. Старуха на заднем сиденье, подпрыгивая и соприкасаясь головой с крышей машины, заработала сотрясение. О сыне и говорить нечего. Дед же был в восторге. Здорово увиливая от частых стволов, подминая под себя молодую поросль и сдирая более крепкими деревцами краску с дверок, старик держал путь к городу. За пятнадцать минут машина добралась до города, покрыв расстояние, которое автобус междугороднего маршрута с трудом преодолевал за полтора часа. Это был незафиксированный рекорд, достойный занять свое место в Книге рекордов Гиннесса. Но самое интересное началось в городе. Наличие огромного количества движущегося транспорта заставило старуху плотнее вжаться в кресло и зажмурить глаза.

     - Вот она, смертишка. Не зря Вельзевул приходил, - тихо простонала она и последовала примеру сына, то есть погрузилась в глубокий обморок.

     Один дед Бенедикт в этой ситуации сохранял спокойствие и оставался в здравом уме и при памяти. Всякие бабские штучки, вроде обмороков, его храброй душе были не знакомы. Он смело лавировал среди машин - все больше встречных, - не забывая удивляться такому хитрому изобретению человечества, как светофор. Дорожные знаки с завидной регулярностью игнорировались боевым дедом, что, впрочем, его не огорчало, но привлекало внимание со стороны представителей ГИБДД. Буквально через десять минут лихой езды по узким улочкам города вслед за черным "мерседесом" выстроился приличный эскорт, которому мог позавидовать любой политический деятель среднего размаха.

     Не знали простые обыватели, как им повезло, что районная больница имени Яблочкова, куда направлялся наш "мерседес", располагается так недалеко от окраины города. Каким-то чудом дед Бенедикт умудрился никого не задавить. На двор вышеописанной больницы машина въехала эффектно, продвинув больничные ворота метров на пять, не больше, и разогнав неизвестно по какому поводу собравшуюся большую толпу.

Вы можете высказать свое мнение, если знакомы с этим изданием. Обратите внимание, что в тексте комментария нельзя использовать html-теги.
Ваше имя:
E-mail:
Комментарий:
Введите число